Отец всегда был человеком из другого измерения. Его присутствие в доме ощущалось как тихий гул холодильника — фон, к которому все привыкли, но который почти не замечали. Мы с сестрой выросли, научившись расшифровывать его молчание: стук чашки о блюдце означал «доволен», а способ складывания газеты мог предвещать бурю. Наши разговоры с ним напоминали игру в пинг-понг, где мячик постоянно пролетал мимо стола.
Моя старшая сестра, Лиза, ответила на эту отстраненность созданием собственного, шумного мира. Ее жизнь — это калейдоскоп друзей, проектов, переездов. Она звонит отцу раз в месяц, отчеты звучат как сводки погоды: «Все хорошо, на работе завал, здоровье в норме». Я слушаю эти разговоры, стоя у окна, и думаю, что мы с ней, такие разные, выстроили по кирпичику одинаковые, прочные стены.
А потом случился инцидент с маминой вазой. Та самая, нелепая фарфоровая, которую она обожала, а мы тихо ненавидели. Она разбилась в пустой гостиной в среду днем. Когда вечером отец указал на осколки, мы с Лизой, не сговариваясь, произнесли: «Это не я». В его глазах, обычно устремленных куда-то за горизонт, мелькнуло что-то новое — не гнев, а растерянность, почти детская. В ту ночь мы втроем, молча, склеивали ненавистный фарфор. Палец отца, неуклюже держащий кисточку с клеем, вдруг показался очень уязвимым. Мы не нашли виноватых. Мы не говорили о маме. Но когда ваза, вся в шрамах, заняла свое прежнее место, в комнате повисло тихое, неловкое перемирие. Мы все еще не знаем, кто ее разбил. И, кажется, это уже не так важно.
